|
алению
Город
наш неуклонно хорошеет день ото дня, и
жить в нем все интересней. Как и
следовало ожидать, к 300-летию появилось
много новых аттракционов, среди них:
кладбище четырех архитекторов на
Манежной площади, рукотворное болотце
перед Михайловским замком, и, конечно,
долгожданный Церетели — памятник
Шувалову с простертой ладонью, на
постаменте которого следовало бы
начертать «Первому — последний»,
обозначив тем самым преемственность.
Однако главное событие случилось уже
после завершения официальных торжеств.
Международный конкурс проектов новой
сцены Мариинского театра достиг своей
кульминации.
И
вот в залах Академии художеств уже
третью неделю, осеняемая чудовищными
копиями Рафаэля и Тициана, под
негромкую, почти траурную музыку,
проходит выставка 11 архитектурных
фантазий, из которых 28 июня отберут
лучшую. Организаторы всячески
подчеркивают, что в нарушение принятых
норм они предварили собственно работу
жюри публичным показом, призванным
спровоцировать широкое обсуждение.
Выставку сразу же назвали сенсационной
— еще бы, ведь наряду с пятью
влиятельными коллективами Москвы и
Петербурга к участию приглашены шесть
мировых знаменитостей. Такого у нас еще
не бывало! Итак, во-первых, украшением
города теперь займутся звезды мировой
архитектуры, а во-вторых, этим
прецедентом снимается запрет на
эксперименты в историческом центре.
Увы,
похоже, в массовом сознании смешались
два разных сюжета: собственно конкурс
как событие светской жизни — и вполне
будничная задача реконструкции театра.
Конечно, первое без второго было бы
лишено всякого интереса, но расстояние
между демонстрацией достижений
мировой архитектуры и тем, что появится
на берегах Крюкова канала через
несколько лет, все же — значительно. То
есть, с одной стороны, можно сколько
угодно фантазировать о том, какие
потрясающие возможности откроет
Петербургу истинно современная
архитектура, а с другой — сложно не
заметить, что в реальности все новации
оборачиваются для города пока лишь
умножением безобразия. На этот раз все
будет по-другому? Попробуем
разобраться.
Реконструкция
Для начала архитектурный анекдот, точнее, случай из жизни. Один архитектор — слишком молодой и незнаменитый, чтобы участвовать в подобном конкурсе, — поведал мне о своих планах создать грандиозный проект нового театра для Санкт-Петербурга. Случилось это несколько лет назад, когда о новой сцене Мариинки еще ничего не было слышно. Начинающий зодчий, однако, решил, что его театр откроет новую страницу в истории питерской архитектуры, поэтому строить его следовало на видном месте — восточной оконечности Каменного острова. «А как же дворец, памятник XVIII века?» — «Дворец... — задумался творец, — ну, можно куда-нибудь передвинуть... Или вообще убрать».
Предложение по нынешним временам не такое уж безумное. За последние годы город лишился целого ряда старинных зданий, которыми пожертвовали в угоду коммерческим или «творческим» амбициям. Причем уничтожают по следующей схеме: здание ставят якобы на капремонт, т. е. расселяют, обдирают, частично разрушают, обносят забором. И оставляют на пару лет. За которые под действием дождей и ветров постройка приходит в такую некондицию, что либо рушится сама, либо заинтересованная сторона без труда доказывает необходимость скорейшего сноса: мол, хотели отремонтировать, но ввиду определенных трудностей не смогли... А теперь делать нечего, придется удалить.
Это когда-то, в конце 80-х уничтожение неприметного здания на Исаакиевской площади вызвало массовое возмущение; в наше время, похоже, не составило бы труда снести даже Исаакиевский собор — кабы власти усмотрели в том выгоду. Никто слова не скажет. И вовсе не потому, что у нас якобы зажимают свободу слова, а в силу полного безразличия населения к такому «второстепенному» вопросу, как архитектурный облик родного города. Снесли ведь обладавший несомненной градостроительной ценностью дом «Нью-Йорк» на набережной Макарова — не шедевр, конечно, но не приходится сомневаться: то, что выстроят вместо него, будет гораздо хуже.
И конечно, гораздо чаще город уродуют, не прибегая к каким-то существенным разрушениям. Можно ведь, наоборот, построить что-нибудь такое, что коренным образом изменит целый район. Взгляните, что за стеклянная припухлость возникла недавно над крышами домов подле все той же Исаакиевской площади. Казалось бы, не такое большое сооружение, а видно издалека. Что уж говорить о разного рода мелком вредительстве типа скамеек, фонариков, решеточек, бесконечных скульптур. Пришло же кому-то в голову дополнить сохранившийся почти в неприкосновенности от XVIII века двор Михайловского замка скульптурой Павла I — причем на одной оси с другим известным монументом! Можно, конечно, во всем винить начальство, по определению малообразованное и к искусству безразличное, — но гораздо хуже, если невежество заказчиков и потребителей соединяется с особым рафинированным невежеством архитекторов.
В завершение того разговора с молодым зодчим я посоветовал ему подыскать для самовыражения какое-нибудь другое место. «Почему же непременно Каменный остров?» — «Видите ли, — последовал ответ, — это важное для города место архитектурно никак не оформлено». — «А дворец?» — «Нет, дворец ничего собой не оформляет», — безапелляционно повторил тот и добавил, что в любом случае мнение исследователей архитектуры ему безразлично: «Что эти профаны понимают в архитектуре, если даже прямую линию провести не могут!» Весьма характерное высокомерие. Беда в том, что нынешние градостроители, похоже, только и умеют что проводить прямые — или кривые — линии. Вообще же, многие проблемы реконструкции Петербурга нельзя списать только на его провинциальный статус, напротив, в них, хотя и с некоторым искажением, отражаются общемировые процессы. Что и
показал конкурс.
Конкурс
Повторю: выставленные сейчас на всеобщее обозрение проекты бесконечно далеки от того, что при самом оптимальном развитии событий воздвигнется на Крюковом канале. Что не изменит заказчик — изменит жизнь.
Все эти чертежи и макеты принадлежат к вполне традиционному жанру конкурсных представлений, строго говоря, графики (теперь еще и компьютерной), а не архитектуры. Их задача — увлечь, спровоцировать, даже потрясти, одним словом, раскрутить архитектора, чтобы и поражение добавило ему популярности, — а вовсе не дать реалистичное представление о том, что может быть построено на самом деле. По сути, эти графические работы восходят к фантастической архитектуре XVIII века, вроде знаменитых «Темниц» Пиранези (упомянутых, кстати, одним из участников).
Но многие посетители выставки, как можно заметить, всерьез полагают, что один из представленных вариантов в скором времени будет перенесен в пространство города именно в том виде, как его задумал автор. Ничего подобного! Потому в равной мере нелепы и безудержные восторги по поводу того или иного оригинального образа, и возгласы возмущения, вызванные чрезмерной смелостью предложенных концепций. Конкурсные проекты и не могли быть другими
— таковы законы жанра.
И все же, не скрою, первое, что изумляет и настораживает, — редкое согласие всех участников конкурса в одном: новое здание должно быть ни на что не похоже. По крайней мере, из всего, что создано здесь за последние три века. Такой уклон предопределил, наверное, скандал с Эриком Моссом — складывается впечатление, что не только этот
|
